Внимание!
Если Вы религиозны,
перед тем как ознакомиться с этим текстом
Вам необходимо испросить разрешения
у Вашего духовного наставника!

Разбор стихотворения О. Мандельштама
"К пустой земле невольно припадая"



Сценка реконструированная на основе интернет-реалий.

― Коллеги!

― Как вам известно, мы открываем литературную площадку в интернете!

Со свободной публикацией произведений!

― И вот что я, как приглашённый эксперт, предлагаю:

― А давайте мы, в качестве эпиграфа, в самом начале, в так называемой «шапке»
разместим следующую цитату:

Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешённые вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда.

Ведь этим мы, как говориться, убьём сразу двух зайцев, во первых заявим о своей…

Руководитель проекта, перебивая:

― Нет, нет, это слишком длинно, нам ведь нужно обеспечить массовость, а массовый читатель не осилит. Слишком длинно.


― Но идея хорошая! Этим мы заявим о своей элитарности. Сократите и вынесете это в качестве эпиграфа.


Коллеги, переходим к следующему пункту, итак что у нас там дальше?






Вначале несколько слов по поводу почившего в бозе «Журнального зала». Ведь информация, давшая начальный толчок этим вот рассуждениям почерпнута именно оттуда.


Журнальный зал, общий сайт нескольких толстых журналов, приказал, как говориться, долго жить.


Печальное обстоятельство.


Авторитетнейший ведь был сайт!


Волны стенаний пронеслись по всему интернету.



Закрытие ЖЗ — это цивилизационная катастрофа!



Закрытие ЖЗ можно сравнить с закрытием огромной библиотеки. Или даже ее сожжением.



ЖЗ всем нам нужен по ряду причин, и одна из них в том, что он легитимизирует текст.



И так далее и тому подобное.


Поэтому позвольте выдвинуть собственную версию этого печального события.


Заодно будет сразу решена и вторая задача, будет сразу же показан как бы стиль мышления автора, его взгляды на жизнь. И если они по каким-либо причинам не удовлетворяют запросам взыскательного читателя, чтение можно прервать сразу же, не тратя понапрасну своё драгоценное время и трафик:


Журнальный зал, огромнейшее сооружение, в один прекрасный момент оно как бы немного покосилось, и внутри его что-то там хрястнуло.
Вокруг забегали и засуетились какие-то люди из обслуги.


Каждый из них высказывал собственные соображения профессионального плана:


— Я ведь предупреждал, предупреждал, ещё год назад — без контроля версий баз данных и миграций между ними мы долго не протянем!


Так высказывался программист, и ему вторил куратор, культуртрегер, филолог, журналист, и прочая и прочая и прочая хрень и чертовщина, горячо солидаризируясь и поддерживая техно-собрата:


— Нынешняя общекультурная установка на обособление, переходящее в геттоизацию, видимо, не щадит и нашу ведущую экспертную площадку, тексты, тщательно отобранные экспертным сообществом…


Но в этот момент снова что-то хрястнуло, надрывно загудел кулер, показывая чрезвычайную нагрузку на процессор, но, к моему огромному огорчению, облако пыли, мусора, и груда обломков не покрыли участников обсуждения, и в конце концов ЖЗ удалось таки спасти.


Правда пришлось заморозить, примитивно залив жидким азотом, по крайней мере так мне видеться из моей деревни, но о дальнейшем развитии проекта пришлось забыть.


А Стихи.ру ведь существуют и по сей день, более того, даже процветают!


Потому что строить надо было в виде пирамиды это ваше ЖЗ.


Выстраивать хоть кривую и косую, но иерархию.


А в Стихи.ру — полная свобода, хочешь — паши барскую десятину, хочешь — отрабатывай оброк, не можешь — пожалуйста, просто собирай валежник в барском лесу, никто ведь не запрещает!


Желаешь выстраиваться в вертикаль — выстраивайся, плати и выстраивайся, не хочешь —тогда выстраивайся в горизонталь.


Это дело твоего личного выбора — друзячиться по вертикали или собачься по горизонтали.


Хватит об этом.


«А член экспертного совета — звучит как будто-бы строка из нецензурного куплета»
Почитай этот стишок. «Весенний бал» он называется.
А Журнальный зал — накрылся медным тазом!


Прошла эпоха — как положено вздыхать в таких случаях.



Методика написания статеек для ЖЗ, или алгоритм написания этих статеек достаточно интересен.


В настоящее время он настолько развит и изощрён, что позволяет писать, будучи, что говориться ― ни в зуб ногой в теме.


Во первых интеллектуал, пишущий своё сочинение, уже не в девятом классе, а в солидном толстом журнале, задаёт самому себе стандартный вопрос:


А что общего у такого-то культового автора, с таким-то и таким-то и таким тоже культовым автором.


Слово «культовый» здесь более важно чем может показаться, более того оно чрезвычайно важно, так как литераторы, по сути своей ― это такая своеобразная банда идолопоклонников, а текст принесённый в журнал ― жертвоприношение, и оно должно соответствовать строжайшим критериям.


Да, да, с одной стороны это пустопорожняя болтовня, но она тем не менее должна соответствовать именно что строжайшим критериям.
Для экономии трафика не будем разбирать здесь эти критерии, как принято считать ― воинский устав писан кровью, а этот негласный устав не писан, только один момент, автор ни при каких условиях не должен взбрыкнуть, иначе он просто не пройдёт предварительного отбора.


И надёжной гарантией того что автор не взбрыкнёт, является то что автор просто не умеет взбрыкивать, он ровен, всегда ровен, он вял, малоэмоционален, и он не взбрыкнёт, слишком многое он положил на этот алтарь, список его публикаций, предмет гордости, уже достиг достаточных размеров.


Мы, конечно, как интеллигентные люди, отнесёмся к условному автору с достаточным уважением:


― Может быть он и хочет взбрыкнуть, почему бы и нет?


В глубине своего естества он может быть и хочет взбрыкнуть:


― Взбрыкнуть?


― С удовольствием!


Но, увы, как?


С таким-то багажом знаний?


С таким багажом знаний уже не взбрыкнёшь!


Да и несолидно как-то!


Ещё этот жанр отдалённо напоминает составление родословных.


Генеалогического древа.


Авторам нужны отзывы, или «рецки» ― сокращение от «рецензия».
А старосветскому купцу нужна родословная, и он, разумеется, тоже обращается к профессионалу-литератору.


Литератор пишет.


Выводит от, например, Андрея Первозванного.


Кажись у Андрея Первозванного не было детей, но неважно, это ни кого ни колышет.


И вот здесь есть некая тонкость.


Нужно верно оценить значимость фигуры, купчишка какой-то обшарпанный, не тянет на Андрея Первозванного, и тут надо попробовать подыскать фигуру помельче.


Меснточтимого какого-нибудь святого.


И, самое главное, потом он, автор, не должен ни в коем случае взбрыкнуть.
А публикация в «Журнальном зале», в том который, как мы только что установили, накрылся медным тазом, свидетельствовала о том что автор ― наш человек.


Свой надёжный.


Не взбрыкнёт.


И если уж он пишет от условного Андрея Первозванного, то он должен писать это добросовестно заблуждаясь.


Он не должен думать в глубине души, мол, не от Андрея Первозванного ведёшь ты, свиное твоё рыло, свою родословную, а от фигуры покрупнее, от самого Иуды Искариота, потому что если он будет так думать, не миновать неизбежного:


― Рано или поздно он взбрыкнёт.


По крайней мере тут нельзя дать никаких надёжных гарантий.
Ни тёплое местечко, ни почётные грамоты на стене, ни звания, ни заслуги, ни что не даёт гарантий.


И даже не важно, взбрыкнёт он в конце концов или нет, лучше бы даже он сразу взбрыкнул, хуже всего ведь оставленная открытой возможность взбрыка, пресловутая проклятая неопределённость.


Поэтому и востребована, в литературе да и везде, прежде всего натура чиновничья, натура закрытых, а не открытых возможностей.



Народная песня, дворовая, в нескольких, без канонического, вариантах, что обычно для народных песен. Вообще принято называть по первой строчке, а здесь получило распространение название ещё и по строчке припева:


Парень в кепке и зуб золотой.


Первые две строчки гениальны:


Есть в саду ресторанчик отличный.


Лёльке скучно и грустно одной.


Почему они гениальны?


Хотя бы потому, что двумя строками набросана целая картина со множеством деталей, , целая бытовая зарисовка, жанровая сценка, она сразу вводит вас в существо дела, и мгновенно создаёт определённый душевный настрой.


К сожалению над песней поработало множество менеджеров-улучшайзеров.
И если вы вдруг, от безделья, займётесь разысканиями, вы не обнаружите ничего кроме глуповато-пошлой эстрадной песенки.


Это не совсем так. Дело в том, что вы обнаружите лишь результат работы профессионалов.
Решающих свои собственные профессиональные задачи.


И не только благодаря усилиям профессионалов, но и в силу энтропии, всё на свете превращается в профессиональное малочленораздельное блеянье.
А всего-навсего нужно лишь чётко произносить каждое слово в отдельности:


Есть в саду ресторанчик отличный.


Лёльке скучно и грустно одной.


А ели вы возьмёте профессиональные стихи, профессиональных авторов, то напротив, то чего следует избегать всеми силами, так это именно членораздельности, если вы будете произносить их членораздельно, то обнаружите, что вас пытаются попотчевать какой-то странной кашицей, и при внимательном разбирательстве окажется что кашица уже несколько раз кем-то прожёвана.


Есть в саду ресторанчик отличный.


Лёльке скучно и грустно одной.


Если я встречаю вариант где «Лёлька» заменена на «Катьку», то берусь утверждать, что здесь поработал трусливый профан, натура чиновничья, гнусная и скудоумная, я даже могу объяснить почему это так с профессиональной стороны дела.


Но так это только лично для меня так, я не могу говорить это, потому что тот кто это сделал, он решал ведь свои задачи, и даже добился, надо полагать, успеха, а я свои.


То есть я не в праве так говорить, но, тем не менее для меня это так.
А вот подчёркнуто неграмотный вариант пусть сдержано, но всё же приветствую:


Есть в скверу ресторанчик отличный.


Лёльке скучно и грустно одной.


По крайней мере ― тот кто взялся исполнить песню в этой редакции, вышел на сцену уже с другими задачами, дополнительными поверх стандартной задачи повертеть перед публикой лицом гитаркой и попкой.
Что уже какой-никакой прогресс.


У меня вариант Зубова из «Аринушки», единственно верный из сохранившихся, с небольшими впрочем оговорками, запись я выложу позже, Зубов способен иногда понимать суть и душу песни, единственно что он делает неправильно, он произносит «Лёльке скучно» хотя правильный вариант: «Лёльке скушно»


Возможно у него есть на это свои резоны, например такой что он поёт от лица сельского счетовода, но нет, тем не менее следует произносить на «ш».


Вообще, вот звучит народная песня, полная трагизма, пенсионеры, по словам Зубова из «Аринушки» уже на втором куплете начинают плакать.
В этом есть вполне ощутимый комический аспект, он необыкновенно забавен.


Он в том, что житейская трагедия здесь выступает как повод раздувать меха гармошки, и придавать голосу особое, наигранно-искусственное дребезжание, ради бога, артист, остановись, ты переносишь меня в миры Иеронима Босха, это конечно трагично, но в тоже время невыразимо комично.



Вообще эта статья ― разбор текста О. Мандельштама.
Знаки расставил, как умел, сам, вот этого текста:


1


К пустой земле невольно припадая,


Неравномерной сладкою походкой


Она идёт, чуть-чуть опережая


Подругу быструю и юношу-погодка.


Её влечёт стеснённая свобода


Одушевляющего недостатка,


И, может статься, ясная догадка


В её походке хочет задержаться –


О том, что эта вешняя погода


Для нас – праматерь гробового свода,


И это будет вечно начинаться.


2


Есть женщины сырой земле родные,


И каждый шаг их – гулкое рыданье,


Сопровождать воскресших и впервые


Приветствовать умерших – их призванье.


И ласки требовать от них преступно,


И расставаться с ними непосильно.


Сегодня – ангел, завтра – червь могильный,


А послезавтра только очертанье...


Что было – поступь – станет недоступно...


Цветы бессмертны, небо целокупно,


И все что будет – только обещанье.


4 мая 1937



Но вначале второй пример, тоже не имеющий никакого отношения к существу дела:


Прелестный юноша! Присядь, не уходи!

Ты запрещаешь нам тобою любоваться?


Тоже две строчки, как и в примере с отличным летним ресторанчиком.


Омар Хайям, в переводе на русский, разумеется.


На самом деле это звучит вот так:


What? Do you forbid us to admire your beauty?


Азия, условная Бухара, как символ азиатского города, трое стариков с редкими гнилыми от курительных смесей и отсутствия стоматологов зубами, в потрёпанных и рваных халатах, позади долгая бурная жизнь полная разрушительных для здоровья и предосудительных развлечений.


И один из них говорит юноше, кажется там, в той древней культуре, присутствует традиционное сравнение юного возраста с созревающим персиком:


― What? Do you forbid us to admire your beauty?


Ты запрещаешь нам любоваться твоей красотой?


Интеллектуальное большинство может углядеть здесь некоторые тревожные и тревожащие аспекты, что косвенно указывает, на её, большинства, проницательность, однако это не так.


Дело в том что именно эти аспекты, аспекты нисходящего плана, интеллектуальное большинство обнаруживает в любом случае, даже там где их нет и никогда не было.


Нет, это просто достаточно тонкая ирония.


Любить иных – тяжёлый крест,


А ты прекрасна без извилин,


И прелести твоей секрет


Разгадке жизни равносилен.


Когда в «Служебном романе» Анатолий Ефремович Новосельцев, под давлением внешних обстоятельств читает Людмиле Прокофьевне Калугиной эти стихи, это, надо сказать, на редкость неудачный выбор.
Разумеется последняя воспринимает их совершенно точно и правильно, как изощрённое издевательство и неприкрытое глумление.


Во первых, она, как и любая женщина, да и любой, кстати говоря, мужчина, воспринимает текст как обращение непосредственно к себе, по крайней мере оставляя вероятность такого понимания.


А вот строчка «А ты прекрасна без извилин»


Звучит достаточно двусмысленно.


Разумеется поэт заложил здесь смысл несколько иной, мол ты прекрасна без затей, без излишних украшательств, простой и естественной красотой, но, при пристрастном взгляде строку можно прочесть как «да, ты бесспорно красива, но совершенно без мозгов»


А так как мы не можем сказать что Людмила Прокофьевна Калугина красива стандартной канонической красотой, ведь в таком случае декламация Анатолия Ефремовича Новосельцева была бы просто насмешкой, а не насмешкой умноженной на два, и возведённой затем в квадрат притворным и абсурдным якобы намёком на признание в любви.


А указание на тяжёлый крест, который якобы несёт Новосельцев, давно и безнадёжно якобы влюблённый в Калугину, разит просто наповал.


Разумеется ни Новосельцев, ни Калугина не отдают себе осмысленного отчёта в происходящем, ни отдают себе отчёта и актёры, Алиса Фрейндлих и Андрей Мягков, не отдаёт себе отчёта и режиссёр, занятый совершенно другим, может быть только сценарист, Эмиль Брагинский собственно и выбравший этот текст, отметил это момент для себя, как малозначительный но забавный пустяк, и сразу же перешёл к вещам более важным и значимым.



И вот, теперь, когда фишки на доске расставлены, можно разыграть комбинацию.


Или, по крайней мере обозреть саму доску, и сообразить, что она достаточно велика, и мы имеем дело с достаточно тонкой игрой.


Сейчас, в двадцать первом веке, этой игры (поэзии) уже нет, в силу естественной энтропии. Прежнюю формацию крупных литературных дельцов сменили откровенные мелкие жулики. И, естественно, группировки жуликов, так как обособленному жулику здесь не выжить. Так и должно быть, здесь нет повода для негодований, закон природы, нельзя же возмущаться по поводу законов природы.


Но здесь, в двадцатом веке, мы пока ещё имеем дело с достаточно развитой культурой.


Я читал несколько разборов стихов.


Ощущение двоякое.


Во первых понимание того что эти разборы необходимы, но, с другой стороны, некоторое отвращение. Лягушка прыгала, квакала, никому не мешала, а её вдруг взяли и препарировали. А препарированная лягушка ― зрелище малоприятное.


Печальная доля — так сложно, так трудно и празднично жить, и стать достояньем доцента, и критиков новых плодить...


Нет, нет, А. Блок, доля вовсе не печальная, через некоторое время доценты забудут о твоём существовании их достоянием станет творческие потуги их же коллег, тоже, условно говоря, мозгляков-доцентов.
Вообще говоря этот текст:


К пустой земле невольно припадая


вовсе не тема для постмодернистских упражнений, зачем они вообще сюда лезут, эти жулики, есть ведь масса текстов, специально для этого предназначенных, но нет, лезут они именно сюда.


Есть несколько образов особо сердцу дорогих.


Когда искусствовед анализирует живописное полотно, он по крайней мере отдаёт себе отчёт в простейшем факте. Он в состоянии сказать, вот здесь кончается картина, а здесь начинается рамка. Литературный критик на такое не способен, он комментирует картину, раму, и свои музейные тапочки-шлёпки как одно неразрывное целое.


И когда какой-нибудь жулик и мозгляк, по лакейски подражая записному пошляку И. Бродскому, начинает рассуждать о выборе эпитета, гнусная конъектурная морда, так и хочется сказать шарлатану, эй-эй, постой, ты залез своей указкой на рамку, ты рассуждаешь уже не о картине а о рамке.


Кроме того, читая о М. вдруг обнаруживаешь, что исследовательский интерес этот, поначалу понятый как чисто литературный, на самом деле оборачивается не сколько литературным, сколько этническим, что, разумеется несколько обескураживает, разумеется ничего плохого в этом нет, в интересе к собственным корням и истокам, хотя в данном случае точнее будет сказать «коленам» но хотелось бы обсуждения именно литературных достоинств.



Так вот.


Дэвид Хокинс.


Немного странный, как и все проповедники.
Профессионально-лучистый взгляд, мечта любого продвинутого продажника, (менеджера по продажам имею ввиду), и у него блестящая идея.
Он разложил человеческие эмоции по шкале, от крайнего отчаянья, до безумного восторга.


Великолепно!


Крайняя депрессия в начале, и просветление достигаемое лишь единицами с другой.


У теории Дэвида Хокинса есть один существенный недостаток.
Степень духовного развития той или иной человеческой особи он измерял с помощью магнитика на верёвочке (шутка).


Нет не магнитиком, но каким-то другим странным способом.
Эта его идея соответствовала некоторым моим соображениям по этому поводу.


Но я, живший в более позднюю эпоху, думал уже о градиенте.


По моим соображениям, точка соответствующая акту осознанного самоубийства, не самая крайняя точка на шкале, не ноль, потому что для акта самоубийства всё таки нужна некоторая бодрость духа и энергичность.


Хокинс молодец, но он пишет об американском обществе, по его мнению прошедшему некую точку, где общество в целом становиться позитивным, и это величайшее достижение современной цивилизации. Многие другие страны и культуры ещё далеки от этого.


Охотно верю.


Но, ели мы возьмём условную вершину, гору Парнас, то все мы, поэты, и комментаторы, как я, так или иначе карабкаемся в эту гору.
И поначалу кажется, что чем выше мы поднимаемся, тем более величественные виды нам открываются, тем большая гармония постигается нами.
Но там, на высоте, только холодный и несущий смерть ветер…


Субстанция которая красиво и загадочно называется «минус приём», поэт как бы налагает на себя добровольную епитимью, мол этого нельзя, нельзя и этого, и этого тоже нельзя.


С течением времени таких, не вполне осознанных ограничений, которыми при необходимости конечно же можно и пренебречь, накапливается такое количество, что трудно шагнуть и шагу.


И если вдруг кто-то потребует от меня конкретики, мне в общем-то будет нечего сказать.


Как например, расхожее утверждение, мол Хлебников ― учитель поэтов, и многие авторы, взяв за основу какой либо его приём, построили на нём всю свою поэтику.


Но если затребовать имён и фамилий, их не окажется в наличии.
Да, конкретных имён скорее всего не отыщется, но, тем не менее, фраза остаётся верной, да, действительно, Хлебников ― учитель поэтов, и многие авторы, взяв за основу какой либо его приём, построили на нём всю свою поэтику.


Да, конкретных имён за этим утверждением нет.


Но, может быть просто потому, что их и вообще нет?


Впрочем, для примера можно взять запахи.


Эпигон-версификатор использует, и использует, к восторгам своей ни в зуб ногой не смыслящей аудитории запахи.


Не знаю, сможете ли вы отыскать отсылки к запахам у поэтов первой величины, возможно они и есть, но вот поэты-фуршетники используют их просто без зазрения совести.


Один строит стих на навязчивом запахе хамсы, причём настолько сильном, что слово «хамса» поневоле хочется написать с начав с большой буквы, второй, более утончённый, использует запах утюга, запах свежевыглаженной одежды, это уже простительно, настолько, что можно для такого случая сделать и исключение.


«Пахло мокрыми заборами» ― тот кто придумал эту фразу знал толк в троллинге.


«Как будто бы насосался гвоздей» ― о долгой поездке по железной дороге.
Что может быть сложного в том чтобы развернуть в своей книжке стихов небольшую парфюмерную лавочку? И затем, чтобы полки не простаивали, разложить и сопутсвующии товары?


А говоря вообще ― версификация ― искусство, и относиться к ней, и к её мастерам следует с должным уважением.


А поэзия ― нет, поэзия не искусство, поэзия всегда ― открытие, открытие доселе неведомого, и это неведомое поначалу кажется малосущественной пустяковиной.


К тому же эти граждане, в настоящее время это поэты-фуршетники, они как бы создают поле, поле для игры.


Разумеется они ревностно оберегают это поле, но что ж тут можно поделать.
Они организуют «литературный процесс», как умеют так и организуют.


Еврейский анекдот.


Судят ребёнка за изнасилование няньки.


Мать говорит:


― Высокий суд!


― Посмотрите на этого маленького ребёнка!


― Посмотрите на его маленький писюн!


На что ребёнок ей громким взволнованным шёпотом:


― Маменька, если вы будете его телебунькать…


…мы пrоигrаем пrоцесс!



Ещё ниже, на самом низу, с целевой аудиторией ― бизнесменов, коммерсантов, высококвалифицированных технарей-программистов, или лиц считающих себя таковыми, аудиторией достаточно платёжеспособной чтобы купить билет, и обладающей достаточным свободным временем, для этой аудитории раздаётся просто вопль месье Усрачкина, его, вопль этот, тоже можно прокомментировать, но, для экономии трафика не буду, отмечу только, что он вполне устраивает подавляющее большинство аудитории, носит рекламно-зазывно-развлекательный характер, лично меня он разумеется не устраивает, но не устраивает в первую очередь не смыслово, а интонационно.


Причины я уже пояснил, обозначив его как именно вопль месье Усрачкина, а вообще мне кажется, придумывание и долгие раздумья над именами персонажей ― свойство именно русской литературы, а в англоязычной имя и фамилия ― в лучшем случае указатель на ирландские, или, к примеру, польские корни персонажа.


На следующем уровне идут профессионалы-фуршетники, это тема уже была освещена, выше, в самом начале доклада, в соболезнованиях по поводу накрытия медным тазом «Журнальньного зала».


И, чтобы окончательно покончить с тьмой, и обратиться к сияющим вершинам, пройдём ещё один круг ада.


Кажется это последний круг ада, но нет.


Дело в том, что месье Усрачкин, чей вопль я только что слышал по радио, он ведь как бы и наставник молодёжи, и глава семейства, его супруга и дочь, мадам и мадамузель, нет-нет, уже не Усрачкины, они несколько стесняются своей фамилии, выступают под другой, и приобрели некоторый лоск, но это и есть следующий круг ада.


Вы сможете определить, что очутились именно в этом кругу ада очень простым способом.


Когда вас опалит этот огонь вы взмолитесь:


Нет, нет, только ни эта дама, верните мне старого доброго Усрачкина!


Простого и бесхитростного месье Усрачкина!



…В те баснословные времена дамская переписка, вычурно-манерная до самого крайнего своего предела, (см. например письма Цветаевой кому угодно) переполняла почтовые ящики бескрайней империи.


Почтальоны со своими толстыми на ремне сумками сгибались под тяжестью претенциозного, напыщенного, с нездоровой, как и всё чрезмерное, образностью, дамского, записанного убористым почерком бреда.


И здесь, если уж быть документально точным, а жанр научного изыскания требует от нас математической точности, то следует заметить, что почтальоны не сгибались под тяжестью сумок с многословными дамскими излияниями, вовсе нет, на самом деле их перекашивало набок, так как сумка почтальона располагается сбоку, это ведь именно сумка а не рюкзак.


Графиня Анна-Элизабет Ноайль, и даже Princess de Brancovan, что в данном случае не важно, а важно то, что её стихи также велики как и её титулы.


Вот так вот…


…Журнальный зал закрыт, ну вот откуда они все лезут? А гугль от года к году ищет всё хуже и хуже…


Мне нужен стишок Анны де Ноай, в переводе предположительно Тхоржевского.


Ладно, перескажу своими словами, как умею:


Смотри, ребёнок, или смотри дитя, на этот сад, на лес, на поле, (внимательно рассматривай, стараясь запомнить, потому что когда вырастешь, и придёт пора любви…)


И здесь «поле» Тхоржевский, волне профессиональный, надо думать, переводчик, рифмует с «боле» (и ничего из вышеперечисленно ты не увидишь, боле!!!).


Супер!!!


Великолепный пример так, сказать, по хорошему высокопарной афористичности.


Так вот, когда мы рассматриваем текст:


К пустой земле невольно припадая


а мы здесь, напоминаю, рассматриваем именно его, то, этот вот текст:


К пустой земле невольно припадая

― это ведь любовная лирика, правда?


Разумеется нам глубоко начхать на определение жанра, здесь ведь не накрывшийся медным тазом «Журнальный зал».


Не могу удержаться от того, чтобы проходя мимо ни пнуть ненавистный «Журнальный зал», а причины неприязни думаю вполне ясны.


Пнуть! Пнуть ещё раз пнуть мёртвого осла!!!


И теперь, после лёгкой гимнастики возвращаемся снова к теме повествования.


―Но, тем не менее, это ведь любовная лирика, правда?


―Окей!


Это первое, а второе, и, возможно главное, что сам М. назвал это лучшим своим стихотворением.


Назвал возможно в минутном порыве, но мы отнесёмся к этому заявлению с почтительным и подчёркнутым вниманием.


Это в полной мере верное заявление.


И третье.


Когда мы встречаем вот такое перечисление, через запятую:
Ахматова, Бродский, Мандельштам...


То есть то что мы видим всегда и всюду ― есть ни что иное как полнейшая профанация.


Хотя, опять же, с другой стороны, это вполне научная классификация.
Как например, к одному и туже семейству относится и рыжий кот, самодовольный и глуповатый пошляк, впрочем в молодости, до кастрации, не лишённый некоторого огонька, и лев ― общепризнанный царь зверей.
Потому, когда мы рассматриваем этот текст:


К пустой земле невольно припадая


то мы здесь рассматриваем этим самым величайшее стихотворение величайшего из живших когда либо на земле поэта.


Условно говоря.


И не русского поэта, ибо тогда все выкладки рассыплются в прах и пыль, а именно так.


Да и нет здесь ни эллина ни иудея.


Итак, гнусный акт разбора начнём со строчек:


Есть женщины сырой земле родные,

И каждый шаг их – гулкое рыданье


пропуская необходимое вступление, или прелюдию, к которой обратимся позже, а переходя сразу к кульминации.
Кажется это слишком далеко отстоит, от например такого:


И девы-розы пьём дыханье, быть может... …полное Чумы!

И тут входит старый священник:

Безбожный пир, безбожные безумцы!

А здесь:

Есть женщины сырой земле родные,

И каждый шаг их – гулкое рыданье…


Некоторая двусмысленность положения поэта, несколько беспокоящая Пушкина, шумное поэтическое признание, звание поэта, и аристократизм ― субстанции исключающие друг друга.


Для художника или музыканта, или прозаика аристократизм безразличен, а возможно даже и противопоказан.


А поэзия ― это ведь и есть и по сути своей проявление аристократизма, пусть даже и глуповатый, но подлинный аристократизм, сиречь простота и свобода.
А аристократизм, как качество, неминуемо порождает некий конфликт там, где например учёный, или общественный деятель, или философ, при всей изощрённости своего ума не обнаружат никакого конфликта, потому что его там просто нет в наличии.


Что может быть зазорного например в признании заслуг, лауреатстве, в получении премии, здесь нет никакого конфликта, и вы, если вы конечно не математик Перльман, его просто не обнаружите, просто потому что его просто нет.


А поэт легко увидит в этом некий конфуз. Когнитивный, прости мне господь это выражение, диссонанс.


Потому что общество может дать одному из своих членов признание.
Но дать его оно может исключительно в достаточно постыдных и вульгарных формах.


Если мы говорим о мастерах исключительно хорошо владеющих словом, о версификаторах, паролье, переводчиках, то здесь нет никакого конфликта.
А поэт ― это ведь не мастер подражаний, он выворачивает для тебя именно свою душу, а не чужую.


И Бунин с Чеховым, это ведь не Бабель с Зощенко.


Хотя бы ― по кругу стоящих перед их умами и беспокоящими их проблемами и задачами.



И поэтому, там, в стоящем на небольшом холме старинном барском доме, самое многолюдное и шумное помещение ― кухня, традиционное место сбора прислуги.


Там тепло, там можно мимоходом отщипнуть от томящегося на духовке пирога, обменяться свежими новостями и сплетнями, и самому поучаствовать в творческом их переосмыслении и развитии.


Вопли Видоплясова раздаются именно оттуда, верней всё что оттуда раздаётся, может быть даже по некоему волшебству, становиться воплями Видоплясова.


А в спальном покое, где собственно и сидит в своём кресле сам аристократ, там несколько нездорово, там сыро, тяжёлые шторы почти не пропускают солнца, там скучно, тоскливо и уныло. Паутина и плесень.
А на кухне хорошо, уютно, и там бурлит жизнь.


Если взять материальную сторону жизни, денежный доходы каждого из обитателей кухни, а там, что совершенно никого, включая даже первоклассника совершенно не удивляет, там, на кухне, естественным путём, само-собой образовывается несколько враждующих, или конкурирующих друг с другом лагерей.


И денежный доход каждого из обитателей кухни, примерно равен доходу самого аристократа, бездельничающего в своём кресле, ибо род его давно обнищал.
Равен не только доход, равны и уровни образования, ума, да и всего-всего остального.
Между аристократом, и любым рандомно взятым обитателем кухни есть только одно небольшое отличие.


Ели оставить без внимания тот факт, что раскалена на кухне не только плита с кипящей на открытом огне огромной кастрюлей.


Ещё более чем кастрюля накалена эмоциональная атмосфера кухни, в отличие от комнат аристократа, где царят грусть и апатия.


И это отличие в том, что аристократ относится к прислуге с самым настоящим искренним и неподдельным уважением, даже большим чем она того заслуживает.


Но аристократа как-то слабо интересуют любовные похождения дворника Маркела, и, что особенно обидно и оскорбительно, то что даже последний козырь, тонкий намёк на их гомосексуальную природу этих похождений, гомосексуальную не в силу индивидуальных наклонностей, а в силу всеобщей неразборчивости и нетребовательности, не в силах возбудить его любопытства.


Разумеется такое поведение аристократа трактуется как высокомерие и заносчивость.


А вот прислуга относится к аристократу достаточно предвзято, стараясь при каждом удобном случае выказать ему своё презрение.
Разумеется из-за комплекса неполноценности.


Граф Лев Толстой в своё время пытался, что важно, сам, не прибегая к помощи прислуги, выносить за собой ночной горшок.


Да, разумеется, Лев Толстой ― великий писатель, и его эксперимент с горшком…


…Позвольте, хотя это немного уводит в сторону от основной темы, я выдвину собственное соображение по поводу этого эксперимента.


Дело в том, что до эксперимента с горшком, Лев Толстой и без того пользовался максимально возможным презрением своих крестьян.
Казалось бы большего презрения у дворовых людей вызвать уже невозможно.


Но то, что невозможно для простого человека, оказывается возможным для гения.


И вот, когда Лев Толстой показался, или был застигнут своими дворовыми людьми с грешком, этот порог был преодолён.


И суть эксперимента была в том, что ни в коем случае нельзя сказать, что в этот момент они были готовы разграбить и сжечь его усадьбу.
В том то вся и соль, что разграбить и сжечь усадьбу они были готовы задолго до эксперимента с горшком.


А после эксперимента, что сказать, здесь начинается уже неописуемая и иррациональная сторона русской жизни.


Но Толстой не был аристократом. Он не понимал поэзии.


Ярость и раздражение его людей, сменившаяся после эксперимента с горшком, беспросветной тоской и отчаяньем, достаточно легко объяснима.
На примере правильного, канонического поведения русского аристократа, который, пример этот, известен достаточно давно.


Аристократ объясняет неоправданно большое количество прислуги вокруг себя достаточно просто.


Тем фактом, что если он прогонит ненужную ему прислугу, эти люди просто погрузиться в беспросветную нищету.


Итак, ветка закончена, вот место откуда она ответвилась:


Прислуга относится к аристократу достаточно предвзято, стараясь при каждом удобном случае выказать ему своё презрение.


А аристократ относится к прислуге с самым настоящим искренним и неподдельным уважением, даже большим чем она того заслуживает.


Теперь небольшой тест.


Ты ведь любишь тесты?


Мы условно разделили мир на два помещения, кухню и спальню.


От тебя не требуется никакой эрудиции.


Я просто привожу реплики, а ты просто решаешь, откуда они доносятся.
Если я правильно оценил твои интеллектуальные возможности, ты должен громко выкрикивать ответ.


Если кухня, то так и кричи ― «кухня!» а если спальня, то ― «спальня».


Начинаю:


Я научила женщин говорить, о как их замолчать заставить!


Давай, кричи!


Что, не хочешь играть?


Окей.


Тем не менее продолжаю:


Красота страшна, вам скажут, вы накинете лениво шаль испанскую на плечи,
красный розан — в волосах!


Трагический тенор эпохи!


Напоминающая вставшую на дыбы бегемотиху!


И сидим мы, дурачки, нежить, немочь вод.


Зеленеют колпачки задом наперед.


Зачумленный сон воды, ржавчина волны...


Мы — забытые следы… Чьей-то глубины...



Какую карьеру делают нашему рыжему!



И не нужно никаких имён и фамилий, деревенская простушка, пытающаяся заинтриговать глубиной собственной личности, и причастностью к якобы общим тайнам, Графиню Анна-Элизабет Ноайль, и даже Princess de Brancovan, видна прямо сквозь буквы.


Речь не в коей мере не о политике, но либералы, наиболее прогрессивная и разумная категория российских граждан, они вынуждены опираться теперь в своих доводах на ценности надуманные, раздутые, лживые, и, если они это понимают, то они жулики, если нет ― дураки, а так как жулики всё равно предпочтительнее дураков, что ж, пусть будут жулики.


Всё вышесказанное, и оставленное без записи, здесь только для того чтобы утверждать:


Вот такой вот ряд: Ахматова, Бродский, Мандельштам, Цветаева…
Никуда не годиться, да он общепринят, но это мнение профанов.


Годиться вот такой ряд: Блок, Ходасевич, Пастернак, Мандельштам.


И мы говорим об исключительности М. именно в этом ряду.


А что касается лекторов, то лектор, тот же, к примеру взять, Дима, разводит руки и говорит:


А я их всех люблю!


Я оставлю это без комментариев.



Есть женщины сырой земле родные,


И каждый шаг их – гулкое рыданье…


Пожалуйста, ближайший пример.


К кому это можно адресовать?


К кому бы могли, условно говоря, адресовать это именно вы?


И не обязательно брать личных знакомых.


Может быть актрис, может быть женщин смотрящих с полотен великих живописцев, да вообще всё что угодно.


Лично я не могу сказать ничего конкретного, мне видится лишь смутный образ, может быть настолько близкая к монашеской одежда, грубые черты лица.


Тем не менне я вполне понимаю о чём идёт речь.


Любовная лирика, да.


И дело здесь не в фигуре конкретной женщины.


Это может быть адресовано кому угодно, хоть рыночной торговке, хоть даме профессионально и вальяжно рассуждающей на литературные темы.


Прощу прощения за эти дикие примеры.


Дело в самом говорящем.


What? Do you forbid us to admire your beauty?


Собутыльники Омара Хайяма, живут в прекрасной стране с хорошим климатом, и населённой добрыми людьми.


Они пьяны и счастливы.


И они говорят юноше, отрицающему даже тень гомоэротики, по крайней мере в отношении самого себя:


What? Do you forbid us to admire your beauty?


Ты запрещаешь нам любоваться твоей красотой?


Какое нам дело до этого юноши?


Возможно он действительно красив, возможно он…


Впрочем нет, это будет уж слишком смешно, если он уродлив, например обезьяноподобен, нет, разумеется с его стороны это дерзкий вызов природе, он может быть героем с прекрасным сердцем, но как можно запретить любоваться чем-либо?


Это само по себе глупо и смешно.


Пусть он будет красив.


Иначе получается совсем уж дикое извращение.


Считается что описывать страдания, выжимать из читателя слезу, дело намного более простое и бесхитростное, чем живописать счастливую жизнь. Ад интересен, но кто осилит, находясь в здравом уме, прочесть полностью рай в Божественной комедии.


Вот они, записные мозгляки-комментаторы, они выискивают смысл там, где его нет и не должно быть, они извлекают его отовсюду, они рыщут в самых потаённых уголках с целью найти объяснение, их подгонят и подстёгивает гнусная конъюнктура.


Куда вот ты тычешь своей указкой, дипломированный идиот, разве ты не видишь что это уже не холст а уже рамка? Стихотворение это такой предмет, который одновременно и рама и картина, рама присутствует всегда, даже если нет никакой рифмы и ритма.


Рама, это тот момент когда стихотворец ограничен в выборе средств.
Понимаешь в чём дело, ты, к примеру художник, и ты можешь использовать огромное количество цветов и оттенков, но вот начинается рама, прямо там, внутри текста, и выбор у тебя не большой, или бронза, или дерево, или пластмасса.


Есть женщины сырой земле родные,


И каждый шаг их – гулкое рыданье,


Ничего не нужно, просто слушай музыку, не думай к кому это обращено, думай кто говорит это.


Не думаю что кто-то из ослиного племени литературоведов, впрочем я и читал крайне бегло, даже не читал а пролистывал, я хочу сейчас избежать этой трактовки, так как считаю её во многом даже вредной, но слово произнесено, теперь ничего нельзя изменить и исправить.


Сопровождать воскресших и впервые


Приветствовать умерших – их призванье.


Дружище! Вольдемар!


Если ты уже перешёл в седьмой класс, ты безо всякого труда ответишь на этот вопрос.


Так кто сопровождал воскресших и приветствовал умерших?


Да-да, конечно, Мария Магдалина, жёны-мироносицы, насколько я знаком с преданием.


― Это любовь прямо с креста.


Дело в том что такое истолкование, да оно интересно, но, есть оно или нет, это ничего не меняет в существе дела.


Любовь прокажённого, или любовь человека стоящего на самом краю гибели.


Мне даже кажется, что отсылка к величайшему мифу, такая своего рода искусственная подпорка для стихотворения, здесь не нужна, иначе публика, если ей вдруг сообщат такое, будет пялится именно на подпорку. А это стихотворение держится безо всяких такого рода подпорок, оно вовсе не нуждается в этих подпорках.


И подпорка предполагает опору на нечто более великое, неподвижное и застывшее в вечности.


Лично для меня тот миф равен этому.


Кроме того что он совершенно автономен, он смутен тёмен и непереводим, но никто не мог выразить этого, хотя бы просто потому что не просто переживал этого.


А что касается прелюдии:


Её влечёт стеснённая свобода
Одушевляющего недостатка…


Много мудрости сокрыто в недрах «Журнального зала».


Но кто ни будь может объяснить что сиё означает?


Да, разумеется, здесь неизбежно обнаруживаются аспекты нисходящего плана, что ж, ведь стихи ― это всего лишь стихи.


У меня есть по этому поводу, по поводу этих строк очень забавный комментарий, но сейчас я достаточно трезв, что бы воздержаться от его здесь циничного изложения.


Лучше я объясню вот как:


Предположим есть некая абстрактная идея.
И вот, эта абстрактная идея материализуется в слово.
И в одной своей ветви эта абстрактная идея порождает догмат о первородном грехе.


А во второй своей ветви она порождает первую строфу разбираемого здесь великого стихотворения. Она касается исключительно эмоциональной стороны дела.


К сожалению всё это непереводимо, слишком прочны здесь связи с самой тканью русского языка.


И в завершении расскажу свою любимую историю.


Когда-то очень давно мне рассказала её студентка Литературного института.


Её подруга вела в школе кружок поэзии.


И однажды ей надо было куда-то отлучиться, и она попросила подругу, эту студентку, провести вместо неё одно занятие.


Детишки встретили её гордым сообщением, мол, вот, мы тут стихи пишем!


На что студентка ответила, мол, дети, а вы вообще знаете, что такое поэзия?
Затем она с горящими глазами держала перед ними речь.


И на следующее собрание кружка никто не пришёл.


И, честное слово, было бы много лучше, если бы и вы сейчас надели свои пальто и шляпы, и молча расходились по домам :)

Like в Facebook Добавить в Facebook Утащить в ВКонтакт Содрать в LiveJournal Спионерить в Однокласники